Как Сара Назарбаева спасла адвоката Масимова от уголовки

Известный казахстанский адвокат, защищавший Нурлана Масимова и Елжана Биртанова, после видео из Нуркента рассказал о своем детдомовском прошлом

После шокировавшего страну видео из поселка Нуркент, на котором мать избивает руками и ногами привязанного к батарее четырехлетнего малыша, мне позвонил адвокат Дмитрий КУРЯЧЕНКО и предложил обсудить это ЧП.

— Не знаю, кто в своё время вбил в головы наших правителей громкий лозунг «Казахстан без детских домов», но это привело к тому, что детей не забирают из условий, невозможных для жизни, участковым просто запрещают это делать, — сказал он. – Ради какого-то лозунга тупо приносить в жертву детей? Зачем? Если бы детей вовремя изымали из неблагополучных семей, они бы не были изнасилованы, не задыхались, не погибали. Я не считаю, что в детских домах плохо жить, тем более сейчас.

Дмитрий Петрович всегда импонировал журналистам, хотя никогда не хайповал и не пытался создать из процесса сенсацию. Зато он не отказывает в комментариях, апеллирует исключительно к закону и всегда немного наивно удивляется всевозможным нарушениям со стороны гособвинения. Своим спокойствием и интеллигентностью он вообще похож на какого-нибудь потомственного адвоката из доброй старой Англии (правда, предпочитает итальянский язык английскому). Если не знать, то просто невозможно догадаться, что, начиная с роддома и до 14 лет, Куряченко рос в казенных домах, творил там всякие безобразия, а выйдя за ворота, оказался на улице и подворовывал. Мы решили обсудить с ним ситуацию с детьми из неблагополучных семей и закрытием детдомов на его личном примере.

— Я знаю, что вы подбили друга по детдому нарисовать десятирублевку, которую потратили в ближайшем магазине. А потом этот друг благодаря вашей выходке стал дизайнером в Нацбанке.

— Нам было лет десять, мы находились в Литвиновском детдоме, это от Астаны где-то 120 километров, Осакаровский район Карагандинской области. Моему другу Володьке ПРИСЕНКО Бог дал талант рисовать. Он к каждому мероприятию рисовал плакаты и Ленина всегда срисовывал с портретов, которые висели у нас и в группе, и в классе. Мы смотрим, у него Ленин с каждым разом все живее и живее, и с другом Лебедем — Сергеем ЛЕБЕДИНСКИМ — как-то решили уболтать Володьку нарисовать десятирублевку. Чисто из-за Ленина. Он нам говорит: «Вы что, с ума сошли?» Не помню, но где-то мы раздобыли ему папиросную бумагу, он просто красной пастой нарисовал эти десять рублей. Мы с Лебедем идём в магазин, и у нас эта десятирублевка проходит! Конфет всяких набрали. Володька потом говорил, что он ничего не помнит, но года три назад мы с ним поехали в поселок, где был наш детский дом, встретили там завуча, которая у нас всемирную историю преподавала. Я у неё спрашиваю: «Любовь Тихоновна, а вы помните эту историю?». Она отвечает: «Помню, конечно. На следующий день пришла милиция с продавцом, продавец стал опознавать, кто приходил с десяткой. Но больше их интересовало — кто художник». Результатом этой истории стало то, что Володьку и ещё одного пацана отправили в Алматы в художественную школу, там его усыновили. Володька потом действительно работал в Нацбанке, придумывал дизайн юбилейных монет. И они у него шикарные просто: «Мир вашему дому», «Гриффин», «День победы». И сейчас даже на них цены, я смотрю, растут как на грибы.

— То есть Володьку вовремя изолировали от вашего с Лебедем тлетворного влияния.

— Мы с Лебедем потом еще овцу воровали. Ночью, спустившись с третьего этажа на простынях, по просьбе сельчанина, у которого подрабатывали на летних каникулах.

— И вас не отправили в какое-нибудь заведение для малолетних нарушителей или в психдиспансер? Говорят же, что детдомовцев чуть что — сразу везут в психушку и там пичкают всякими препаратами.

— Нас же не поймали. Дело было ночью. Крестьянин этот с бутылкой водки пошел к сторожу, охранявшему загон с сельскими овцами, а мы должны были поймать какую-нибудь овцу и перекинуть ее через забор. Поймали, но перекинуть сил не хватило – она больше нас весила. Тогда, приговорив со сторожем бутылку, наш организатор сам поймал овцу, мы ее притащили к нему домой, он посмотел на бирку и говорит: «Так это же мы мою овцу украли!». А в детдоме нас искали, конечно, всю ночь. Я сказал, что сидел в шкафчике. Директор спрашивает: «Зачем ты там сидел?» Я отвечаю: «Представлял, что это ракета и она меня куда-то унесет». У нас был хороший детдом, я считаю – лучший в республике, оттуда выходили хорошие выпускники. Один, Дамир КОЖАНБАЕВ, даже в ООН сейчас работает. Мы и шалаши строили в земле, печку там устраивали, нам было интересно. Но три года назад наш детдом, благодаря АЙМАГАМБЕТОВУ, прекратил существование.

— Учиться на юриста вас тоже детдом отправил?

— Нет, это сейчас ситуация с выпускниками сильно изменилась, им дается возможность поступать в университеты, и из детдомов выходит очень много толковых ребят. Мы с Лебедем выпустились после восьмого класса, мне не было еще 15 лет. Меня отправляют в Сарань, учиться на слесаря второго разряда. Лебедь остается в Караганде учиться на штукатура-маляра, попадает в какую-то историю с двойным убийством и садится в тюрьму. Я в истории тоже попадал, но милиция не задерживала, меня как-то в этом плане Бог оберегает. В 20 лет я нашел сестру своей бабушки, она мне рассказала, что прабабушка каждые утро и вечер за меня молилась. Выпускаюсь из фазанки, прихожу устраиваться в автопарк, а мне говорят: «Вам прописка нужна». Спрашиваю: «Где ее взять?». Отвечают: «В паспортном столе». Иду в паспортный стол, там спрашивают: «Где живете?». Отвечаю: «Нигде». Из общаги – то я уже вышел. Мне говорят: «Прописывайтесь по месту работы». Получился замкнутый круг. И оттуда началась история со всякими делами.

— Какими?

— Разными. Кражи, всякая всячина. А как жить? Ну понятно, что подрабатывал на базаре, еще где-то. Это длилось года три. Но жизнь все равно тебя направит. Среди детдомовских прошел слух, что Сара НАЗАРБАЕВА открыла фонд «Бобек», который помогает. Я узнал, что в Караганде как бы его филиалом является фонд «Бота», где руководителем была Валерия НЕФЕДОВА – жена акима области Петра НЕФЕДОВА. Я к ней пришел, сказал: «Хочу в университет поступать». Она спрашивает: «На кого?». Отвечаю: «На юриста». Она говорит: «Ну что-то ты замахнулся, это нереально, там все блатные, найди что-нибудь попроще». Я уперся: «Хочу попробовать». Тогда они поселили меня в общагу сельскохозяйственной фазанки в Кокпекты, который потом еще затопило, если помните. Я работал там на полях и готовился к поступлению. Валерия Алексеевна послала со мной одну женщину, она привела меня на экзамен в КарГУ, передала документы, рассказала преподавателям — кто я такой. Результаты вывесили в день моего рождения, я смотрю — прошел. Да ну нафиг! Мне сказали: «Вас просит зайти декан». Поднялся на третий этаж, декан говорит: «Вы хороший балл набрали, но нужна справка – на каком основании вы попали в детский дом». Поехал в детский дом, отдал в залог свой советский паспорт, мне дали мое личное дело. Пока ехал назад в университет в автобусе, вычитал, что у воспитательницы я украл варежки. Одна из бумаг была опросником в младших классах на тему — кем хочешь стать. Так я там написал – адвокатом. А в справке, за которой посылали, было сказано о лишении матери родительских прав. Декан назначил меня старостой группы, сказав, что у меня есть жизненный опыт, достаточно суровый, но он может помочь. И я стал учиться, с Валерией Алексеевной поддерживал связь, она мне помогала с какими-то канцтоварами, периодически вещи давала. Когда я заканчивал университет, она попросила зайти к ее сыну. Сын Нефедовой предложил мне свое место. Сказал, что есть 80 компаний – ТЭЦ, рудники ЦУМ Караганды, центральный рынок, нужен человек, которому он бы доверял, а маме своей он доверяет. Я отказался, сказал, что только из университета и не в состоянии всем этим управлять, не могу взять на себя такую ответственность. И пошел работать юристом в международную организацию «Каритас», я же в университете итальянский выучил.

— А Саре Алпысовне вы благодарны?

— Конечно благодарен, от нее же все шло. Как человек она многим реально помогла. Когда был юбилей фонда, Нефедова мне говорит: «Знаешь, Сара Алпысовна впечатлена твоей историей, хочет тебе трёхкомнатную квартиру подарить». Я ответил, что у меня есть квартира, пусть подарит тому, кто нуждается.

— А мать не искали?

— Мать нашел. Она меня в 19 лет родила и уже тогда пила. В январе 2006 года она сгорела, мне позвонили, мы с женой поехали, организовали с друзьями похороны и матери, и ее сожителя, которого тоже некому было хоронить. Заказал оркестр, мне нравится «Реквием» Моцарта. Потом написал своему другу священнику: «Жизнь так интересно устроена — мать, чтобы нуждаться во мне, должна была умереть».

— Вы считаете, вам лучше было расти в детдоме?

— Конечно!

Другая позиция

В тот день, когда в соцсетях появилось видео из Нуркента, в Павлодаре покончила с собой бывшая детдомовка. Координатор проекта «Дома мамы» в Павлодаре Асель АБИШЕВА написала: «Дарья. Она была красивая. Высокая, женственная — такая, что мужчины оборачивались. Я была с ней на партнерских родах. Сына она отдала сразу — ему скоро восемь, он в приемной семье. Мальчик особенный. Есть дочь, ей четыре года. Сейчас она в приюте.

Дарьи больше нет. Неделю назад она ушла. Не справилась. Когда нет ни внутренней опоры, ни настоящей поддержки — очень тяжело. Она не видела, как выглядит счастливая семья. Разные мужчины, разный опыт. Мы делимся сокровенным с мамой, со старшей сестрой, с кем-то, кто нас любит. А у нее — никого. Не у кого спросить совет. Не на кого опереться. А потом такие девочки становятся мамами. Бросают. Ломаются. Судьбы повторяются. Один и тот же сценарий. Это не слабость и не лень. Это следствие. В детском доме невозможно этому научиться. Там нет мамы и папы, с которых можно переписать свою модель жизни.

Детский дом изжил себя как форма устройства, ничего хорошего в нем нет. Пусть лучше пьющая, но семья. Любую травму можно проработать, а вот опору, привязанность нарастить невозможно. Это как цветок без корней вырастить. Детский дом — не семья, это система. Половина выпускников погибают молодыми. Успешных мало.

Сначала — детский дом, а потом они приходят к нам — в Дом Мамы. Уже с детьми. Уже с огромной травмой. В том возрасте, когда формировать опору, учиться доверять — невероятно сложно. Когда мы открывали Дом мамы, первые жительницы были выпускницами детских домов. Сегодня их 15% от общего количества. И если государство приручило, если оно решило забрать ребенка под свою ответственность, значит — и нести эту ответственность оно должно до конца. Не до 18 лет. Не до справки. Сопровождать. Видеть. Поддерживать. Пока в стране существуют детские дома, должно быть настоящее постсопровождение.

Сироту можно спасти. Надо возвращать в семьи, в кровные — если возможно. К бабушке, к тете — к тем, кто жив. Если нет, то в приемную — теплую, настоящую семью. Где он не проект, а человек. Для этого нужно поднимать престиж приемных семей, помогать, поощрять. Дарья не справилась. Но если мы и дальше будем проходить мимо, умирать будут другие. Тихо, рано, незаметно. А ведь могло быть иначе».

ДЕЛИТЕСЬ СВОИМ МНЕНИЕМ И ОБСУЖДАЙТЕ СТАТЬЮ НА НАШЕМ КАНАЛЕ В TELEGRAM!